Когда надежды нет и на смену отчаянию приходит гнев ...

 Джон Эрнст Стейнбек - Гроздья гнева, 1939 год

"Люди выходили из домов и, потянув ноздрями опаляющий жаром воздух, прикрывали ладонью нос. И дети тоже вышли из домов, но они не стали носиться с криками по двору, как это бывает с ними после дождя. Мужчины стояли у изгородей и смотрели на погибшую кукурузу, которая быстро увядала теперь и только кое-где проглядывала зеленью сквозь слой пыли. Мужчины молчали и не отходили от изгородей. И женщины тоже вышли из домов и стали рядом с мужьями, спрашивая себя, хватит ли у мужчин сил выдержать это. Женщины украдкой приглядывались к лицам мужей, кукурузы не жалко, пусть пропадает, лишь бы сохранить другое, главное. Дети стояли рядом, выводя босыми ногами узоры на пыли, и дети тоже старались проведать чутьем, выдержат ли мужчины и женщины. Дети поглядывали на лица мужчин и женщин и осторожно чертили по пыли босыми ногами. Лошади подходили к водопою и, мотая мордами, разгоняли налет пыли на поверхности воды. И вот выражение растерянности покинуло лица мужчин, уступило место злобе, ожесточению и упорству. Тогда женщины поняли, что все обошлось, что на этот раз мужчины выдержат. И они спросили: что же теперь делать? И мужчины ответили: не знаем. Но это было не страшно, женщины поняли, что это не страшно, и дети тоже поняли, что это не страшно. Женщины и дети знали твердо: нет такой беды, которую нельзя было бы стерпеть, лишь бы она не сломила мужчин."

"Ибо человек – единственное существо во всей органической жизни природы, которое перерастает пределы созданного им, поднимается вверх по ступенькам своих замыслов, рвется вперед, оставляя достигнутое позади. Вот что следует сказать о человеке: когда теории меняются или терпят крах, когда школы, философские учения, национальные, религиозные, экономические предрассудки возникают, а потом рассыпаются прахом, человек хоть и спотыкаясь, а тянется вперед, идет дальше и иной раз ошибается, получает жестокие удары. Сделав шаг вперед, он может податься назад, но только на полшага – полного шага назад он никогда не сделает. Вот что следует сказать о человеке; и это следует понимать, понимать. Это следует понимать, когда бомбы падают с вражеских самолетов на людные рынки, когда пленных прирезывают, точно свиней, когда искалеченные тела валяются в пропитанной кровью пыли."

"– Как же я о тебе узнаю, Том? Вдруг убьют, а я ничего не буду знать?  

Или искалечат. Как же я узнаю?

Том невесело засмеялся.

– Может, Кэйси правду говорил: у человека своей души нет, а есть только

частичка большой души – общей… Тогда…

– Тогда что?

– Тогда это не важно. Тогда меня и в темноте почувствуешь. Я везде буду

– куда ни глянешь. Поднимутся голодные на борьбу за кусок хлеба, я буду

с ними. Где полисмен замахнется дубинкой, там буду и я. Если Кэйси

правильно говорил, значит, я тоже буду с теми, кто не стерпит и

закричит. Ребятишки проголодаются, прибегут домой, и я буду смеяться

вместе с ними – радоваться, что ужин готов. И когда наш народ будет

есть хлеб, который сам же посеял, будет жить в домах, которые сам

выстроил, – там буду и я. Понимаешь? Фу, черт! Я совсем как наш Кэйси

разглагольствую. Верно, потому, что много о нем думал все это время.

Иной раз будто вижу его перед собой."

"Чудно?. Женщина семьей управляет. Женщина командует: то сделаем, туда  

поедем. А мне хоть бы что.

– Женщине легче переделаться, – успокаивающе проговорила мать. – У

женщины вся ее жизнь в руках. А у мужчины – в голове. Ты не обижайся.

Может… может, в будущем году местечко себе подыщем.

– У нас ничего нет, – продолжал отец. – Работы теперь долго не найдешь,

урожаи собраны. Что мы дальше будем делать? Как мы будем кормиться?

Розе скоро придет время рожать. Так нас прижало, что и думать не

хочется. Вот и копаюсь, вспоминаю старое, чтобы мысли отвлечь. Похоже,

кончена наша жизнь.

– Нет, не кончена. – Мать улыбнулась. – Не кончена, па. Это женщине

тоже дано знать. Я уж приметила: мужчина – он живет рывками: ребенок

родится, умрет кто – вот и рывок; купит ферму, потеряет свою ферму –

еще один рывок. А у женщины жизнь течет ровно, как речка. Где немножко

воронкой закрутит, где с камня вниз польется, а течение ровное… бежит

речка и бежит. Вот как женщина рассуждает. Мы не умрем. Народ, он будет

жить – он меняется немножко, а жить он будет всегда.

– Откуда ты это знаешь? – спросил дядя Джон. – Сейчас вся жизнь

остановилась, разве ее чем-нибудь подтолкнешь? Люди устали, им бы

только лечь да забыться.

Мать задумалась. Она потерла свои глянцевитые руки одна о другую,

переплела пальцы.

– На это сразу не ответишь, – сказала она. – Мне так кажется: все, что

мы делаем, все ведет нас дальше и дальше. Так мне кажется. Даже голод,

даже болезни; кое-кто умрет, а другие только крепче станут. Надо со дня

на день держаться, сегодняшним днем жить."

"Работы не будет до весны. До самой весны.

А не будет работы – не будет ни денег, ни хлеба.

Есть у человека лошади – он на них и пашет, и боронят, и сено косит, а когда они стоят без дела, ведь ему и в голову не придет выгнать их из стойла на голодную смерть.

То лошади, – а мы люди.

  Женщины следили за мужьями, следили, выдержат ли они на этот раз. Женщины стояли молча и следили за мужьями. А когда мужчины собирались кучками по нескольку человек, страх покидал их лица, уступая место злобе. И женщины облегченно вздыхали, зная, что теперь не страшно – мужчины выдержат; и так будет всегда – до тех пор, пока на смену страху приходит гнев."

 

И, напоследок, приведу отрывок из книги Экклизиаста, упомянутый в тексте:

 

"И еще я увидел тщету под солнцем:
Есть одинокий, и с ним никого: ни сына, ни брата,
И нет конца всем его трудам,
И не сыты его очи богатством:
"И для кого я тружусь и себя лишаю блага?"
Вдвоем быть лучше, чем одному,
Ибо есть им плата добрая за труды их;
Ибо если упадут - друг друга поднимут;
Но горе, если один упадет, а чтоб поднять его - нет другого,
Да и если двое лежат - тепло им; одному же как согреться?
И если кто одного одолеет,
То двое вместе против него устоят;
И втрое скрученная нить не скоро порвется."